Вопрос о пребывании А.С.Пушкина на юге Бессарабии долгое время находился в сфере дискуссий. Скептики поспешили закрыть эту тему, ссылаясь на«отсутствие архивных подтверждений». Между тем, мемуаристы, повествующие о жизни Пушкина в Кишинёве, отмечают, что он очень интересовался крепостями Аккермана и Измаила, а также стремился найти место ссылки древнеримского поэта Овидия. Единственным источником сведений о пребывании поэта в этих местах являются воспоминания И.П. Липранди, впервые опубликованные в 1866 г. в журнале «Русский архив». По свидетельству мемуариста, основной причиной поездки Пушкина на юг Бессарабии был интерес к личности Овидия, следы которого он
ожидал найти «на брегах Дуная, а не Днестра».

Поэтому, когда в декабре 1821 года Липранди «должен был произвести следствие в 31-м и 32-м егерских полках»,
расквартированных в Измаиле и Аккермане, поэт изъявил желание ехать с ним. В качестве одного из аргументов в пользу своей версии «скептики» охотно приводят некоторые неточности в записках Липранди, намекая на то, что мемуарист якобы «сознательно» стремился к фальсификации фактов. Между тем воспоминания современников свидетельствуют об интересе Пушкина к личности этого боевого офицера. В частности, В.П.Горчаков писал, что поэт «много и часто беседовал» с Липранди, «к которому ... имел исключительное доверие», и «от него слышал он рассказ «Выстрел» (имеется в виду сюжет рассказа). Это подтверждает и А.Ф. Вельтман.

На основании данных мемуариста и несложных расчётов можно сделать вывод, что Пушкин и его спутник оказались в пределах Южной Бессарабии 14 декабря 1821 года, проехав около 11 часов дня мимо «развалин древней башни в Паланке». В обед они уже были в Аккермане. 15 декабря поэт осматривал Аккерманскую крепость. Утром следующего дня Пушкин и Липранди посетили Шабо, а вечером выехали оттуда в направлении Измаила. Около 7 часов утра 17 декабря путешественники были в Татарбунарах. Узнав о населённом старообрядцами посаде Вилково, поэт захотел съездить туда, но Липранди отговорил его, сославшись на бездорожье и отсутствие времени.

17 декабря 1821 года Пушкин прибыл в Измаил в 10 часов вечера. Здесь поэт пробыл всего 4 дня. 18-20 декабря он осматривал крепость, общался с местными жителями и офицерами флотилии. В частности Липранди упоминает лейтенантов
Гамалея и Щербачева, с которыми Пушкин ходил в крепость и туда, «где зимует флотилия». Здесь необходимо отметить, что в русской армии того времени воинское звание лейтенант имели только флотские офицеры (в сухопутных войсках
ему соответствовало звание подпоручика). 21 декабря около 12 часов дня путешественники выехали в Болград, где пробыли около 6 часов. После одиннадцати вечера они пересекли нынешнюю границу Молдавии. Таким образом, по
территории Южной Бессарабии Пушкин путешествовал всего 8 дней.

В своих мемуарах Липранди допустил лишь одну ошибку – неправильно обозначил расстояние между Аккерманом и Шабо. Оно же, как известно, составляет не 3 версты, а приблизительно 11 километров (то есть порядка 10 верст). Интересно,
что никто из краеведов и пушкинистов не обратил внимание на эту весьма существенную погрешность мемуариста. Конечно, учитывая то обстоятельство, что Липранди завершил свои воспоминания спустя 40 с лишним лет после описываемых в
них событий, данная неточность вполне объяснима.

Между тем, долгие и ожесточенные споры вызывал совсем другой фрагмент мемуаров – упоминание «каменной стены» со стороны Дуная, которая будто бы существовала и во времена суворовского штурма. Справедливости ради, следует заметить, что сам Липранди Измаильскую крепость (во всяком случае, её береговую часть) не осматривал. Судя по тексту, мемуарист составил представление о крепости со слов своего спутника: «Пушкин ... сообщил мне, что он с Славичем обошел всю
береговую часть крепости, и как теперь помню, что он удивился, каким образом де-Рибас во время суворовского штурма мог со стороны Дуная взобраться на эту каменную стену. Подробности штурма ему были хорошо известны».

Занятому расследованием возмущения в егерских полках, контрразведчику Липранди было не до знакомства с достопримечательностями Измаила. Другое дело – Пушкин, который и поехал на юг Бессарабии собственно ради того, чтобы более полно познакомиться с историей и бытом этого края. Тем не менее, возникает вопрос: «Почему мемуарист (пусть даже и с чьих-то слов) упомянул стену, которой во время суворовского штурма не было?» В свою очередь, этот вопрос порождает другой: «А не могла ли данная стена быть построена в более позднее время – до 1821 года?» Известно, что после суворовского штурма турки перестроили крепость, сделав её более компактной. Когда Измаил отошёл к России, некоторые крепостные сооружения также подвергались определенной переделке. Имеются данные, позволяющие полагать, что стена вдоль берега Дуная в начале XIX века всё-таки была. В частности, она есть на турецкой лубочной карте крепости Измаил
1792-1809 годов, хранящейся в Военно-историческом архиве России. Там же находятся и сделанные русскими военными в 1812-1817 годах планы крепости, где явственно обозначены укрепления, тянущиеся вдоль Дуная. Это подтверждает и
историк начала ХХ века П.Т. Коломойцев. Рассказывая о состоянии крепости Измаил в 1812 году, он пишет: «В самой крепости один только бастион, со стороны Дуная, был покрыт каменной одеждой, а остальные – 13 были земляными».

На основе всего изложенного можно сделать вывод, что к 1821 году вдоль Дуная имелся, по крайней мере, участок каменной стены, который и ввёл в заблуждение Пушкина. Несмотря на кратковременность поездки, впечатления от неё нашли своеобразное отражение в ряде произведений поэта. К слову, последним аргументом приверженцев «скептической версии» является то, что в творчестве Пушкина якобы нет никаких следов его пребывания в южной части Бессарабии. Между тем, есть два стихотворения, в которых речь идет об Измаильском крае. Это – написанное в самом конце 1821 года «К Овидию» и созданное в следующем, 1822-м, году стихотворное послание «Баратынскому», имеющее подзаголовок «Из Бессарабии».
В первом из них, обращаясь к древнеримскому поэту, Пушкин прямо говорит, что посетил место его последнего приюта:
Овидий, я живу близ тихих берегов,
Которым изгнанных отеческих богов
Ты некогда принес и пепел свой оставил.

Под влиянием стихов Овидия Южная Бессарабия представлялась Пушкину суровым и диким краем. Но непосредственное соприкосновение с нею полностью изменило мнение поэта:
С душой задумчивой, я ныне посетил
Страну, где грустный век ты некогда влачил.
Здесь, оживив тобой мечты воображенья,
Я повторил твои, Овидий, песнопенья
И их печальные картины поверял;
Но взор обманутым мечтаньям изменял.
Изгнание твое пленяло втайне очи,
Привыкшие к снегам угрюмой полуночи.
Здесь долго светится небесная лазурь;
Здесь кратко царствует жестокость зимних бурь.
На скифских берегах переселенец новый,
Сын юга, виноград блистает пурпуровый.
Уж пасмурный декабрь на русские луга
Слоями расстилал пушистые снега;
Зима дышала там – а с вешней теплотою
Здесь солнце ясное катилось надо мною;
Младою зеленью пестрел увядший луг;
Свободные поля взрывал уж ранний плуг;
Чуть веял ветерок, под вечер холодея;
Едва прозрачный лед, над озером тускнея,
Кристаллом покрывал недвижные струи. (...)
Здесь, лирой северной пустыни оглашая,
Скитался я в те дни, как на брега Дуная
Великодушный грек свободу вызывал...

Попутно отметим, что приведённые выше строки свидетельствуют о том, что Пушкин побывал в нашем регионе именно в декабре.

В послании «Баратынскому» вновь возникают образы Южной Бессарабии, «дунайских берегов» и Овидия. Есть тут намек и на подвиг суворовских чудо-богатырей:
Сия пустынная страна
Священна для души поэта:
Она Державиным воспета
И славой русскою полна.
Ещё доныне тень Назона
Дунайских ищет берегов;
Она летит на сладкий зов
Питомцев муз и Аполлона,
И с нею часто при луне
Брожу вдоль берега крутого...

Отметим, что Измаил расположен на высоком («крутом») берегу Дуная. Возможно, были и другие стихотворения, по тем или иным причинам (в основном – цензурного характера) не изданные поэтом. А.Ф. Вельтман в «Воспоминаниях о Бессарабии» писал, что многие рукописи Пушкин оставил в Кишиневе у Алексеева:
«Вероятно, никто не имеет такого полного сборника всех сочинений Пушкина, как Алексеев. Разумеется, многие не могут быть изданы по отношениям». Имеются в виду, конечно же, соображения цензурного характера, так как в Кишинёве поэт
общался с членами тайных обществ.

Следует отметить, что, по мнению ренийского краеведа В.М. Кожокару, поэму «Цыганы» Пушкин начал писать после посещения Измаила. Свою версию исследователь обосновывает тем, что между селами Орловка и Новосельское
Ренийского района есть курган Могила циганчей (в переводе с молдавского – «Могила цыганки»), с которым связана распространенная в то время в этих краях легенда о цыганке убитой из-за ревности. Она в чем-то созвучна с канвой
пушкинской поэмы. Общеизвестно, что Пушкин живо интересовался жизнью кочевого народа. Однако, как отмечает Липранди в своих записках, «в эту поездку из Кишинева через Аккерман, Измаил и Леово мы не встречали ни одного цыганского табора». Поэтому нет ничего удивительного в том, что поэта заинтересовала ренийская легенда, которую он мог услышать во время четырехдневного пребывания в Измаиле.

В пользу придунайского, а не кишиневского происхождения сюжета поэмы «Цыганы» свидетельствует и сам её текст, насыщенный реалиями нашего края. Образы Южной Бессарабии широко представлены в репликах Старика, рассказывающего Алеко о своей жизни:

«Кочуя на степях Кагула,

Ее, бывало, в зимню ночь

Моя певалаМариула»;

«Давно, давно, когда Дунаю

Не угрожал еще москаль (...).

А правил Буджаком паша

С высоких башен Аккермана – Я молод был»;

«Однажды близ Кагульских вод

Мы чуждый табор повстречали».

Заметим, что озеро Кагул находится на территории нынешнего Ренийского района. Поэт вкладывает в уста старого цыгана и облеченный в форму легендарного повествования рассказ о судьбе Овидия:
Меж нами есть одно преданье:
Царем когда-то сослан был
Полудня житель к нам в изгнанье.
(Я прежде знал, но позабыл
Ему мудреное прозванье.)
Он был уже летами стар,
Но млад и жив душой незлобной –
Имел он песен дивный дар
И голос, шуму вод подобный, –
И полюбили все его.
И жил он на брегах Дуная,
Не обижая никого,
Людей рассказами пленяя; (...)
Он ждал: придет ли избавленье.
И все несчастный тосковал,
Бродя по берегам Дуная,
Да горьки слезы проливал,
Свой дальний град воспоминая,
И завещал он, умирая,
Чтобы на юг перенесли
Его тоскующие кости,
И смертью – чуждой сей земли
Не успокоенные гости!
Алеко,
Так вот судьба твоих сынов,
О Рим, о громкая держава!..

О том, что написанная в 1824 году поэма была навеяна впечатлениями от путешествия по южно-бессарабским степям, свидетельствует также ее эпилог. Здесь есть и упоминание жестоких сражений периода русско-турецких войн («В
стране, где долго, долго брани Ужасный гул не умолкал, Где повелительные грани Стамбулу русский указал»), и безлюдности степных просторов южной части Бессарабии («степи», «пустыни»).

Как своеобразный отголосок воспоминаний о посещении придунайских земель могут
восприниматься и строки из известного пушкинского стихотворения «Клеветникам России» (1831):
Вы грозны на словах – попробуйте на деле!
Иль старый богатырь, покойный на постеле,
Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Думается, Пушкин неслучайно обращается к образу старого ветерана суворовского штурма (штык ведь именно «измаильский»). Поэт как бы ставит в пример Суворова и его чудо-богатырей русским полководцам и солдатам своего времени. Поэтому можно констатировать, что образы и мотивы, связанные с Придунайским краем, занимают довольно значительное место в творчестве Пушкина.